Дебильник был той ещё клоакой. Даун-шоу, Парад Уродов. Считалось, что там готовят воинскую элиту, хотя на самом деле они не могли приготовить даже еду, от которой бы не тянуло блевать. К столу подавали дохлую рыбу и мерзкий прогорклый студень с коркой, который в меню обозначался как картофельное пюре — за внешнее сходство мы называли его напалмом. Поэтому воинская элита получалась херовая — эта еда убивала в ней всё человеческое. Я каждый вечер бегал в самоволки на соседний хлебозавод и, проползая на четвереньках мимо пьяного сторожа и усталых усатых хлебопёков, крал кучу свежих, горячих батонов. Потом я возвращался в казарму и продавал их по завышенным ценам, а три оставлял себе — на завтрак, обед и ужин: напалм я не ел. Так и жили, и даже рожа Чикатилы от всего этого не спасала.

Мы с Чиком свалили оттуда примерно в одно и то же время, с разницей в пару месяцев. Я выбрался с первым — так получилось. Жизнь после клоаки оказалась на удивление легкой, да и служба родине более не болталась дамокловым мечиком над нашими горизонтами. Говно сразу же забылось, остались только идиотические (потому и ценные) военные приколы и приключения, от которых захватывало дух. Улизнуть в самоволку под носом у курсового офицера, кинуть с крыши в генерала-дебила презерватив с водой, написать на двери кабинета начальства слово «X…». А Парад Уродов, как только мы перестали быть его участниками, из адской машины превратился в кинокомедию про Ивана Чонкина. Уж таково свойство памяти. Все считают его хорошим, но мне оно кажется несправедливым. Посмотреть на наши воспоминания, так вся наша жизнь — цветочки-василёчки, милые картинки из старорусских лубков и детских книжек с кислотными красками. А на самом деле пошевелишь слегка мозгами и поймёшь, что жизнь-то вся была никакого цвета, нейтрального. Серого или коричневого, как дерьмо. Не у всех, конечно, но у многих.