Она приближается на шаг, наклоняется. Ворон моргает и снова каркает, распахивает крылья чернее ночи. Лукреция отступает назад и присаживается на край кровати.

— Кто тебя прислал? Кто прислал тебя ко мне?

— Лукреция, — говорит голос за спиной, ближе и чужероднее которого нельзя представить, голос, в котором слышно все пережитое и увиденное. Ей слишком страшно оглядываться, сердце колотится в груди как безумное, но она знает — рано или поздно ей придется обернуться, невзирая на ужас. Как Орфею или жене Лота, не обращая внимания на расплату. Не посмотреть было бы в тысячу раз кошмарней.

— Джаред, — говорит она тише, чем шепотом. — Это?..

— Да, Лукреция. Да, — и она оборачивается.

Джаред следовал за птицей, казалось, многие мили, по мокрым улицам мимо полных подозрений косых взглядов, мимо машин, гудевших, если он не убирался с дороги. Птица вложила в него что-то: нить, раскаленную до такой яркости, что она ослепила его, затмила все остальное; острую нужду, которая тащила его через грозу туда, куда он никогда не пришел бы добровольно.

Когда ворон привел его во Французский квартал, он застыл на другой стороне улицы, молча наблюдая за окном спальни. Смотрел на неверный свет, пробивавшийся сквозь кружевные занавески, и размышлял — кто живет там теперь, когда он мертв. Потом птица сорвалась со насеста на фонарном столбе, нить снова натянулась, и он последовал за хлопаньем черных крыльев.

Защитная дверь внизу была открыта, кто угодно мог войти с улицы, любой вооруженный грабитель, наркоман, или убийца. Он закрыл ее за собой, и металлические прутья клацнули так же пусто и твердо, как тюремная дверь.