И вот он стоит на пороге спальни, где умер Бенни, и Лукреция на коленях перед ним. Ворон следит с кровати. Он чувствует, что поводок его душе ослаб, сглатывает, по-прежнему чувствуя во рту химикаты, похмельную затхлость смерти, послевкусие вроде застарелой рвоты, алкоголя и сигарет.

— Почему? — говорит он. Голос как будто раздается откуда-то рядом, не совсем из его горла. Спрашивать больше не о чем, только это слово имеет значение, и он повторяет. — Почему?

Лукреция, кажется, не в состоянии ответить, вглядывается в него неверяще и безмолвно. Она так похожа на Бенни, видеть ее больно — невозможная, точная женская копия Бенни. Джаред чувствует, что вот-вот упадет, и хватается за косяк двери в поисках опоры, но ничто не может заставить исчезнуть пустоту под его босыми ногами. Квартира, эта проклятая комната, хранимая как алтарь, ибо она слишком слаба, чтобы отпустить. Ему чудится, что птица ухмыляется, и он готов свернуть ей шею.

— Почему, Лукреция? — в его рычании осязаемая злоба. Джаред закрывает глаза, прижимается лбом к стене. Изумляется, ощущая твердость дерева. — Что ты делаешь со мной?

— Джаред, — она повторяет его имя как святыню. Когда он открывает глаза, она очень медленно поднимается на ноги, будто танцует под водой. Нерешительно протягивает к нему руку, и он чует слабость в коленях, крепче хватается за стену.

— Надо было оставить меня среди мертвых, — он стонет, гнев поднимается в желудке как рвота, гнев почти смягчает его слова. Он бьется головой о косяк, и Лукреция вскрикивает. — Надо было оставить меня среди мертвых. Я мертв и надо было оставить меня таким.

— Джаред, я ничего такого не делала, — говорит она. Он знает: ее смелость проистекает из страха, что он может повредить себе, может повредить драгоценное сокровище вуду, поэтому он снова бьется лицом о стену. Раздается хруст, и на белой краске остается пятно крови.

— Это ты! Ты и твои гребаные игры в колдовство, Лукреция… отправить птицу поднять меня из могилы…