На тарелке оставалось полгриба.
– Ну… Я слышал… – хотел оправдаться программист. – Кто знает – говорили…
– Ни хрена они не знают! – заплетаясь, заявил Артемий. – Ал-л-лексей! С-садись на моё мес-сто! Б… будешь наб-бирать! С-спасибо, блин, Серёга… Ан-н-нд-д-дег-г-гр-р-раунд-д-д-д тольк-ко так и пиш-шет!
Утром в понедельник голова Алёши трещала от усердной помощи писателю. Было одиноко. Виктор не приехал, а второй сосед, Аркадий, не являлся больше суток. «Он у девушки» – сказал себе Двуколкин. Опять попробовал представить себе эту чаровницу, и внутри обрисовалась помесь мамы из Игыза с Лизой из «Мак-Пинка». Странно, почему он вспомнил эту девочку, когда решил, что всё взорвётся? Глупо как.
А поделиться – так ни с кем не удалось.
8.
– Короче, – сказал Виктор. – Вот чего есть! Угощайся!
На столе лежала жареная курица без лапки, уже сгинувшей внутри социалиста и оставившей на его пальцах и физиономии свой жирный след. Курицу Виктор привёз из дома. Там же дали денег, так что рядом с курицей стояла батарея пузырей с напитками.
– Не пью, – сказал Алёша. – Завтра на работу. День ответственный.
Возможно, завтра предстояло снова встретить двух преступников…
– Ишь! – усмехнулся Виктор. – Обязательный какой! А где работаешь?
Алёша застыдился и ответил:
– Да в кафе… Официантом…
– Ха-ха! Ананасовую воду подаёшь?
– Чего?
– Да так, я прикололся. Тухлая работа у тебя. Кафе! Хех! При советской власти все в столовых ели! Знаешь, как?
–…Ну, так это и есть почти столовая…
– Не знаешь! Ты с какого года? А, ну ясно! Чай, и Горбачёва-то не помнишь. Я с маманей был в столовках. Там берёшь поднос, встаёшь на линию раздачи, говоришь бабулькам, чего хочешь…
Виктор был уже немного пьян. Иначе б он не стал болтать так много и живописать перед Двуколкиным портрет «Мак-Пинка».