– Тут вой, не вой – все равно не поможет. Кругом творится бардак. Вся страна на Москву работает, они там жируют, а ты здесь, в провинции, хоть с голоду сдохни – никому нет дела до этого.

Бурляев повернулся ко мне.

– И куда это вы, Дмитрий, намылились с вашей милой сестрицей? На концерт?

– Нет, в клуб, на дискотеку.

Мацкевич сделал глоток из своей фляжки.

– О каких концертах может быть речь, Алексей? Вся музыка закончилась в начале семидесятых. После «Дип Пёрпл», «Лед Зеппелин» и «Пинк Флойд» не появилось ничего интересного. Про нашу страну я не говорю. Здесь все вообще – профанация, чепуха.

Бурляев сбил с сигареты пепел щелчком, наморщив лоб, поглядел на Мацкевича.

– А как же тогда Башлачев? А Янка? Они ведь не просто рок-музыканты, они – поэты, не хуже какого-нибудь Пушкина. Даже лучше. Нам сегодня Пушкин до фонаря, никому он не интересен. И не только Пушкин, а многие классики.

Мацкевич помотал головой и поднял руки вверх, закрыл лицо ладонями.

– Ну у вас и реакция – как будто я осквернил святыню, – продолжал говорить Бурляев. – А признайтесь, Семен Павлович, – только честно. Вам самим нравится Пушкин? Вы когда его последний раз перечитывали?

Хлопнула дверь. Из-за шкафа выглянул Макс в широких рэпперских джинсах, белой кепке и красной кофте с буквами «СССР». Он чмокнул в губы Анюту, пожал руки мне, Бурляеву и Мацкевичу, прислонился к шкафу-перегородке под портретами Высоцкого и Жванецкого.

– Ну, как жизнь молодая? – спросил Мацкевич.

– Нормально. В общем, даже супер. Не супер-пупер, но… супер.

– Все, я закончила! – радостно взвизгнула Анюта.

– Тогда – вперед, на яды. – Макс оттолкнулся руками от шкафа. Шкаф зашатался.

– До свидания! Хороших вам выходных! – сказала Анюта Мацкевичу и Бурляеву. Я и Макс кивнули им на прощание. Мы втроем вышли из кабинета. Я закрыл дверь.

Макс спросил у Анюты: