Это был выходной, отец с Аллой торчали на даче. Вера разрезала «марку» маникюрными ножницами, дала мне половину и сказала положить ее под язык и ждать, пока растворится. Моя половинка растворилась минут через пять. У Веры была с кем-то встреча, и мы сели в автобус, чтобы ехать к метро. Я не чувствовал ничего, только легкое отупение и заторможенность. Пассажиры смотрели на нас как-то странно — как на пьяных или шизанутых.

Я спросил у Веры:

— Ты, конечно, извини за вопрос, но мне любопытно… Мой отец к тебе не пробовал приставать?

— Нет. Ни разу. Может, ему и хочется, но он, как бы, не в теме — из другого вообще поколения. Для него это слишком экстремально. Кроме того, он боится. Не знает моей реакции. А вдруг я пожалуюсь маме, и она его сразу выгонит?

— А ты бы пожаловалась?

— Нет.

— Это был бы «символический акт»?

— Может быть, а может, и нет. Бессмысленный разговор. Он не сделает этого никогда.

— И хорошо. Мне бы было противно…

— Почему?

— Не знаю…

Автобус свернул на Дмитровское шоссе. Над домами показалась Останкинская башня. Из нее валил черный дым, мелькало пламя. Все пассажиры прилипли к окнам — я понял, что это не «глюк».

Я спросил Веру:

— У вас есть дома видеокамера?

— Нет. А зачем?

— Можно было бы вернуться, снять это на видео.

— Что — это?

— Горящую башню…

— Зачем? Это скучно — точная копия того, что было. Интереснее, как мы сами все это запомним.

Когда автобус подъехал к метро, «марка» начала вставлять — как будто кто-то трогал мне затылок большой горячей рукой.

* * *

— Вот, раздобыл себе новый «комбик». — Жора хлопает ладонью по ящику из некрашеных досок, с тремя ручками, гнездами для шнуров и динамиком. — Один умелец сваял — в соседнем подъезде живет.