— Думаешь, у меня есть, что сказать?

— Есть, конечно. Хотя бы, «пошли вы на хуй, уроды!»

Мы хохочем.

— Нет, правда. Я не шучу. Поедем завтра в «пон-шоп» и купим тебе гитару. Я ее подарю тебе. Это будет мой вклад в глобальное продвижение панка.

Людей в баре стало поменьше. В углу два старика играют в «дартс». Элис сидит на коленях у Джея, Джун положила мне голову на плечо. Джей говорил, что в прошлом семестре он и Элис вместе учили «Феминизм и политику». Он часто называет себя феминистом.

Джун спрашивает:

— Алекс, ты тоже изучал экономику, как и Джей? И ты тоже марксист?

— Нет, я изучал электронные технологии. Я не знаю, почему меня к нему поселили. Наверное, по ошибке.

— Как это, по ошибке? Специально, чтобы он из тебя сделал марксиста. У него получилось?

— Не знаю. Со стороны виднее.

— Какой еще марксизм? — Элис поворачивается к нам. — Сейчас две тысячи четвертый год. Какой может быть марксизм в две тысячи четвертом году?

— Очень даже нормальный, — говорит Джей. — Выпьем еще по пиву? Сейчас объявят последний заказ.

Я и Джей ждем на улице. Два чувака ссут на стену бара. Мимо проезжают набитые до отказа машины. Из окон высовываются чуваки и девчонки, что-то орут.

— Алекс, ты видел, куда делись бабы?

— Нет, не видел. По-моему, в туалет…

— А, по-моему, они просто нас кинули.

— Нет, давай подождем…

— Нечего ждать. Они давно отвалили. Поехали в «ликер-стор», возьмем еще пива…

Джей держит одной рукой руль, другой — банку «Миллера». Он резко тормозит. Машину заносит, задние колеса съезжают с асфальта.

— Знаешь, что я подумал? Надо поставить нормальную музыку.

Джей допивает пиво, бросает банку в окно, наклоняется к бардачку, упершись мне локтем в живот. Он роется в бардачке. На пол летят чеки, рекламные флаеры, жвачки с налипшим мусором, сломанные сигареты. Джей находит кассету, вставляет в магнитофон, жмет на «play». Играет что-то быстрое и жесткое. Я не разбираю ни слова, но мне наплевать.