Теперь, спустя тридцать лет, в доме Каспорра осталась вдова с тремя сыновьями, рослыми и мускулистыми молодцами, а рядом, за стеной, восьмидесятилетний дядюшка Рабоса, прикованный параличом к плетеному креслу, неподвижный, точно морщинистая статуя Мести, да два его внука, которые поклялись деду защищать честь семьи.

Времена, однако, изменились. Теперь уж не затеешь перестрелки на церковной площади после воскресной мессы, как, бывало, делали их отцы. Жандармы не спускали глаз с враждующих семей, да и соседи следили за каждым их шагом, – так что стоило одному из них хоть на минуту задержаться за углом дома или на уединенной тропинке, как откуда ни возьмись появлялись люди, обступали парня со всех сторон и уговаривали не затевать ссоры. Этот надзор, переходивший в преследование, так надоел враждующим, что они перестали искать встреч и даже избегали друг друга, когда случай сводил их вместе.

Стремление врагов обособиться, не попадаться на глаза друг другу было настолько сильным, что глинобитная стена, разделявшая их дворы, показалась им слишком низкой. Куры прыгали на вязанки хвороста, лежавшие у стены, и, как добрые соседи; по-братски усаживались на самом верху. А в это время их хозяйки грозили друг другу кулаком из окон. Они делали это по привычке, платя дань семейной традиции. Наконец вдова Каспорра приказала своим сыновьям надстроить стену на целую вару. Соседи не замедлили доказать свое презрение с помощью камней и извести, и стена поднялась еще на несколько вершков. Так она все росла и росла – немое воплощение глухой, затаенной ненависти; сперва она заслонила окна, а затем и крыши домов. Отныне бедные птицы прозябали в мрачной тени, отнимавшей у них полнеба. Приглушенным печальным кудахтаньем перекликались они через стену, сложенную, казалось, из костей, на крови погибших.

Обе семьи не нападали больше друг на друга в открытую, но и не забывали старых обид; они словно окаменели в своей ненависти.

Но вот однажды, после полудня, на колокольне ударили в набат; дом дядюшки Рабоса был охвачен пламенем.