Давайте без обиняков: мне нужно задать несколько вопросов, собрать побольше информации, на основе которой я оценю ваше психическое состояние. Содержание разговора отразится только в моём отчёте. Всё остальное, за исключением признаний в преступлениях и намёков на суицид, строго конфиденциально. Экспертиза — своеобразная страховка для клиники, гарантия, что они не выписывают потенциального самоубийцу. Надеюсь, я ясно выразился?

— Более чем.

Более чем ясно, что Карлайл намеренно избегает таких слов, как «практика» и «порядок». Для обычного человека оказаться в больнице — далеко не порядок, а ему нужно завоевать моё доверие. Отвечать на вопросы всё равно придётся, так что это не разговор, а допрос. Стоит на минуту забыться, и я останусь здесь навсегда.

— Итак, — продолжает эксперт, — я не собираюсь выпытывать ваши секреты или заставлять себя компрометировать. Если что-то заинтересует, запишу на приём в удобное для вас время, и мы поговорим. Понятно?

— Да уж.

— Хорошо, — щурясь за толстыми стёклами очков, улыбается эксперт. — Вы знаете, почему здесь оказались?

Это ещё один вариант «Чем я могу вам помочь?», «Что вас сюда привело?» или «Что я могу для вас сделать?».

Между строк читай: «Помните, как здесь оказались?», «Готовы взять ответственность за свои действия?». Отвечать лучше прямо, тогда эксперт сделает отметку: «Вернуться к этому позднее».

— Доктора думают, я пытался совершить самоубийство, — говорю правду. Теперь смотреть в глаза, смелее!

— Это так?

— Нет. — Снова правда, глаз не отводить, но и не смотреть слишком пристально. Даже самые честные не смотрят в глаза дольше, чем полразговора. Переступишь пятидесятипроцентную границу — и на доверие можно не рассчитывать.

— Что вы думаете о тех, кто пытается совершить самоубийство?

— Им нужна помощь специалистов, — без промедления отвечаю я.