А с бурлаками ерофеевскими договариваться, все одно что с художниками гжелевскими. «Hand-maid, my friend, this work is very difficult, we’ll think about this. See you later»

А некоторые – просто водку пили. Тоже в некотором смысле экстремальный вид спорта.

В общем, сложный был народ – бурлаки эти. А как Ерофеева не стало – скисли все. Скурвились. Фирмы стали открывать, торговать запчастями для дельтопланов, но все как-то без размаха, без шику ерофеевского, тухло все сделалось, обычно и гадко.

Венедикта своего они просто обожали. Венедикт Ерофеев деньги платил большие да в срок, и потому не было отбоя от бурлаков – им только дай, только скажи: «Ерофеев тягловый экипаж набирает» – очередь выстраивалась – вся улица Красных Комиссаров была битком забита. А чужаков на Волге в ту пору не жаловали.

Сам-то он старообрядцем был, закон свой блюл истово, ничего лишнего себе не позволял, семью свою в строгости и вере правильной держал, хотя и крут был. Никто не знает толком, отчего Ерофеев однажды, когда и в Петербурге, и в Москве о нем знатные люди заговорили, стали контракты ему предлагать реальные, когда все в елочку стало ложиться, – взял Ерофеев, да и пульнул себе в рот из револьвера.

Улица Ленина – она брусчаткой выложена. Можно сбить с ботинок грязь, которой обгваздался, пока по родной улице своей шел – по Народовольцев. Грязь там страшная, – как это папа, с его связями, не может договориться, чтобы асфальт положили на Народовольцев.

Володя сунул руку в карман гимназической курточки. Платок, ключи, мелочь – все не то, не то. Вот, бумажка какая-то. Что за бумажка? А-а, счет из «Макдональдса». Смело можно использовать. Ботинки нужно чем-то протереть обязательно. Конечно, его, Ульянова, и в грязных ботинках в гимназию пустят, но что скажут те же Гордин и Дворкин? Подумают: туда же – из грязи в князи. А самое отвратительное, что и Бабенко наверняка заметит грязь на Володиных ботинках. И решит: «Тоже из наших. Из деревенских. Хоть и корчит из себя аристократа...»