Он помнил, что когда папа возил его в гимназию, машина сворачивала именно здесь – на углу Ленина и Красных Комиссаров. Сюда и нужно.

Из-за палисадника вдруг показался Санек Керенский. Санек-балалайка. Знатно на инструменте шпарил, все девчонки краснокомиссаровские его были. И «бабочку» в кармане всегда носил – никто в Симбирске «бабочки» не имел и пользоваться-то ею никто толком не знал как. А Санек вдруг выбрасывал руку из кармана, махал ладонью перед лицом противника и, неожиданно, из ничего, из блесток, разлетающихся аккуратной восьмеркой вокруг пальцев Керенского, возникало угрожающее, мертвенно-неподвижное лезвие «выкидухи».

Одно время, Вова об этом догадывался, у Саши и Санька-балалайки были какие-то общие дела. То ли с девчонками вместе в «ночное» ездили, то ли еще что-то – Володя не спрашивал. Но потом они поссорились. Поссорились настолько сильно, что Саша даже похвастался как-то, когда Саньковы «Жигули» сгорели перед окнами квартиры Керенских, – впрочем, может быть, и не похвастался, а просто так сказал: «Знаем, знаем, кто тачку его спалил. И поделом...»

Его, Володю, Керенский, вполне возможно, и не заметит. Кто ему Володя? Мальчишка, с которого и спрашивать-то нечего. А другие? Шпана вся, что за ним стоит? На пиво начнут денег просить. Если дашь – отметелят за то, что мало дал. А не дашь – отметелят за то, что не дал, и все равно все деньги из карманов выскребут. Альтернативы нет.

Идти вперед? Принимать бой? Заведомо проигрышный? Бой, который наверняка окончится позорным поражением?

Володя быстро огляделся по сторонам. Бежать некуда. Мимо дома Григорьева – крикнуть охране – мол, я – Володя, я сын Ульянова, я тот самый мальчик... Не успеть. Да и противно. Саша бы так не поступил. Саша попер бы напролом. Но у Саши – кастет в кармане. У Саши руки – что Володины ноги.

Дырка в заборе. Чей это сад? Лекова? Надо же, никогда этой дырки не видел. Правильно, я же здесь только на машине проезжал. С папой. Пойди заметь тут дырку в заборе.