Мы говорили и говорили, и ее рука оказалась на моем колене. Что было дальше, я не помню…

Все ты прекрасно помнишь! Августовские сумерки пали стремительно. Ты развернул скамейку спинкой к аллее, лицом к кустарнику (и откуда силы взялись?). Прильнул к ее губам. А потом она без всяких просьб, как-то само собой, сделала то, что блуждало неким одиноким завихрением в хаосе твоих мыслишек.

Почему? — не знаю. И не собираюсь готовить тошнотворную смесь догадок и предположений. Сделала — значит, захотела. А надпись не обманула — действительно, «сектор раза».

Закончив, она просто сказала: «Много и вкусно!» И сейчас, по прошествии нескольких лет, я думаю о том, что когда буду в одиночестве склеивать ласты в какой-нибудь европейской дыре, и мерзкие адские хари обступят меня и начнут клубиться надо мной в сгустившемся воздухе, то на все их глумливые выкрики я прохриплю лишь одно: самая красивая, самая необыкновенная девочка на свете сказала мне в августовских потемках, укрывших лучший город мира, в котором я родился, который любил и ненавидел: «Много и вкусно!» И всё это гадьё заткнется в изумлении. И даст мне покой в последнюю минуту.

Я приехал домой в половине первого ночи. Полчаса назад началась осень. Эта девочка нашла меня на самой кромке августа. Моего августа.

Ровно через год, в последних числах лета, она заявит мне, что впредь хочет видеть наши отношения чисто платоническими. Где же это случилось?… В метро? Нет, на длинной и какой-то специфически скособоченной улице Розенштейна, по которой мы шли к обводному каналу. Розенштейна, Розенкранца, Гильденстерна… «Предательство! — подумал я тогда. — Она предает меня…» Сумерки, плотное небо — серое с розовым. В мрачных обшарпанных домах загораются тусклые окошки. Жители расползаются по своим клоповникам. Что ж, и мне теперь за ними? Но это был еще, слава Богу, не конец. До него оставалось полтора года…