В такие дни она, сидя дома, терзалась, представляя его барахтающимся в трясине, и, будучи девушкой сострадательной, готова была бросить всё и бежать к нему. Спасать.

А так ей было приятно его безумие. Оно ей льстило. Правда, ей не нравилось, что в такое состояние он приходил только с помощью алкоголя.

Но вот отступало похмелье, он опять был самоуверенным и остроумным, без всякого трагизма, и на ее постоянный вопрос отвечал утвердительно-снисходительно.

Скоро он уезжает. Далеко и навсегда. Она будет грустить без него. А пока он не уехал, она звонит ему по вечерам и шепотом рассказывает, как именно она не одета…

Как видит читатель, в этом рассказе я предстаю неврастеничным, вечно пьяным (в лучшем случае, полупьяным) монстром. Впрочем, в пьянстве отчасти симпатичным.

Что же, почти всё тут правда. Неправда лишь в одной фразе — грустить «без него» она уже не будет.

А вообще, эти две странички, написанные крупным, немного наивным почерком, синей пастой, говорят больше об этой любви, становившейся со временем все более надрывной и обреченной, чем если бы о ней был выдан увесистый «кирпич», столь почитаемый нынешними издателями. Быть может, мне и добавлять-то уже ничего не надо. И тем не менее…

Кроме рассказа, на свет появился рисунок двух сидящих рядом замечательных кошек, выполненный красным карандашом.

Слева — недоумевающе уставившийся в какую-то точку пространства, несколько ошарашенный крупный котяра с «эрегированными» (ее выражение) ушками. Справа — изящная, самодовольно улыбающаяся кошечка (собственную улыбку она ухватила прекрасно, да и вообще портретное сходство с нею несомненно). Подпись под котом гласит: «Это, Миша, ты». Под кошечкой: «А это я».