И в ней что-то надламывается.

У Элины слабеют силы, она приходит неумытая, забывает дома свои книги. Под гнётом подозрения, под испытующими взглядами она приобретает привычку избегать взгляда учительницы, начинает избегать смотреть всем в глаза. Она смотрит быстро, крадучись, что придаёт ей пугливое выражение. Затем наступает день её конфирмации

Солнце сыплет золото на весь город. Люди ходят по всем улицам с цветами в петличках, и она едет в коляске за город…

В эту ночь я снова встретил её; она жила там, внизу.

Она стояла в воротах и заговорила со мной шёпотом. Я не мог ошибиться, — я слышал её голос, я узнал её красный шрам. Но, Боже мой, как она растолстела!

— Идите сюда, это я, — сказала она.

— А это я. Как ты, Элина, выросла, — сказал я.

— Выросла? Что за пустяки!

Ей болтать некогда. Если я не намерен войти к ней, так нечего мне дольше стоять здесь и других отваживать.

Я назвал своё имя, напомнил ей задний двор, маленькую Ганну, всё, что я знал.

— Давайте, войдём в комнату, поболтаем с вами, — сказал я.

Когда мы вошли, она сказала:

— Поставили бы что-нибудь выпить, а?..

Вот какой она была.

— Вот если бы Ганна была теперь с нами! Посидели бы мы втроём, о том, о сём поболтали бы.

Она крикливо рассмеялась.

— Какой вы вздор несёте! Прямо как ребёнок!

— Разве вы никогда не вспоминаете Ганну? — спросил я.

Она с бешенством плюнула.

— Ганна, Ганна! Вечно вы с Ганной! Не считаю ли я её всё ещё ребёнком! Всё это с Ганной осталось далеко позади, и чего там ещё язык чесать об этом! Лучше бы заказали чего-нибудь выпить.

— Охотно.

Она встаёт и выходит в другую комнату.