Кладбище — это одно из наименее доступных банкротству мест в городе. Да, здесь есть о чём подумать, не правда ли? — продолжал он. — Однажды вложенное сюда, это богатство остаётся навеки, оно неприкосновенно, ибо оно мёртво. Оно требует кроме того своего управления, — своего присмотра, своих слёз и своих цветов, которые повсюду валяются и вянут на песчаных холмах. Одни венки до пятидесяти крон каждый!

«А, это социалист! — подумал я. — Бродячий подмастерье, который побывал за границей и научился там выкрикивать: капитал, капитал!»

— Вы тоже не здешний? — спросил он.

— Да.

Он снова сел, откинувшись на спинку скамьи, он щурился и думал о чём-то, щурился и думал.

Вот проходят мимо две старые фигуры; обе с палками, сутулые, они набожно шепчутся о чём-то, — быть может, это родители направляются к близкой их могилке. По кладбищу пробегает ветер, он поднимает пыль и увядшие остатки цветов и о чём-то тихо шепчется с высушенными солнцем опавшими листьями, которые покрывают дорожки.

— Видите? — говорит он вдруг, не меняя своего положения, показывая вдаль одним движением глаз. — Видите эту даму, которая идёт по направлению к нам? Обратите на неё внимание, когда она пройдёт мимо.

Это было очень легко сделать. Проходя, она почти задела нас своим чёрным платьем, а её вуаль коснулась наших шляп. За ней следовала маленькая девочка с цветами, а позади женщина с граблями и лейкой. Все трое исчезли за поворотом, ведущим к нижней части кладбища.

— Ну? — спросил он.

— А что?

— Вы ничего не заметили?

— Ничего особенного, она посмотрела на нас.

— Простите, она на меня посмотрела. Вы улыбаетесь и хотите меня убедить, что это не вызовет между нами ссоры. Дело в том, что несколько дней назад она уже проходила здесь. Я сидел тут же и беседовал с могильщиком, которому хотел внушить хоть немного презрения к его почтенному ремеслу.