— Дед с получки купит конфет, я принесу тебе.

Назавтра вместе с Ларисой мы снова пришли поплакать, как говорила она. Лариса была в нерешительности, то ли пойти к усадьбе, то ли на могилу. Я потянула ее на кладбище, потому что представляла, как она увидит мою работу и как похвалит меня, когда узнает, что я все это сделала сама. Как бы нечаянно я задержалась возле одного памятника. Лариса вышла к могиле первой, и я вдруг услышала из-за кустов ее громкий крик. Лариса проклинала кого-то неизвестного, кто не пожалел могилы малыша и оголил ее. Она желала кому-то смерти и всяких страшных бед, слезы текли по ее лицу. Она говорила кому-то в воздух: «Тебе, тебе — все, что со мной было, вся моя боль перейди на тебя». Я стояла, не в силах двинуться с места или что-то сказать. Немного успокоившись, Лариса обняла меня и повела прочь, все еще повторяя: «Не пожалели маленького… Могилку оголили… Разве так можно?»

Вскоре мои отец с матерью приехали нас навестить, и мать долго о чем-то спорила со своими родителями. Оказалось, она хотела отдать меня в местечковый детсад, чтобы я привыкала жить в коллективе и получала для своего развития все, что получают другие дети. Наталья возражала моей матери что-то шепотом, а та отвечала громко: «Ну, ты и скажешь, мама! Мне-то что до твоего Якова? Это было давно, сейчас мы такие, как все. Мы, наоборот, так всем докажем, что стали уже такими, как все! Что нам ничего не стоит устроить свою малую в детский сад, где бы он ни располагался. Малая наша точно должна быть такой, как все!»

И я стала ходить в детсад. Лариса никогда не отводила и не забирала меня. Она не могла подойти близко к усадьбе, когда ее видят другие люди. Но она оправдывалась перед родными тем, что боится опоздать на работу. Так что меня водили дед или бабка. С утра мне было трудно вставать, я громко ревела. Но моей маме удалось убедить своих родителей, что раннее вставание как воздух необходимо мне, вся жизнь рассчитана на тех, кому ничего не стоит встать пораньше. И, проревевшись, я шла вниз по улице в густом утреннем воздухе.