Конечно, они говорили, что хотят работать в оппозиционной прессе и писать правду, правду, ничего кроме правды, и говорить власти все, что думаешь, в лицо. Словом, как шут при короле. Интересно, шут любит своего господина? Он говорит всю правду с любовью или нет?

Иногда мне казалось, что какая-нибудь из наших женщин в тайне от самой себя влюблена в президента. И когда пишет что-нибудь о нем, мечтает не мытьем так катаньем привлечь его внимание. Все это были одинокие женщины. У них были дети — у всех по одному поздно рожденному ребенку. Детей воспитывали бабки, а матери пропадали на работе до ночи. Профессия занимала все их время. И, как будто, все мысли. Со стороны казалось, они думали о несправедливом устройстве жизни в нашей отдельно взятой республике-коробке день и ночь.

Но, может быть, втайне какая-нибудь из них думала еще и о том, что она могла бы при ином раскладе звезд быть чьей-то женой. Быть может, даже президента. Почему бы нет? На самом деле, чем я хуже его жены, той крашеной блондинки… Мужчина, делающий в этой жизни то, что он на самом деле хочет, не может не притягивать к себе женщин — может быть, даже независимо от своей воли.

Впрочем, ругают же его не только женщины-неудачницы бальзаковского возраста. В оппозиционной газете — только знай разбирай письма. Я думала, как много чужой боли обрушилось на меня. Иногда я ревела в туалете. А потом шла домой (на той работе я не должна была отсиживать с утра до вечера), — брала детей, мы шли гулять. «Неужто все твои? — спрашивали меня прохожие. — Ну, старший — точно не твой! Как он может быть твой?»

Мне кажется, с тех пор как я стала работать на заводе, я жутко постарела от недосыпа. У меня аллергия на недосып. И на толпу. И на нормированный рабочий день. Мне делается плохо, если я долго занимаюсь тем, что мне неинтересно. А у меня нет никакого интереса к технике. Но до сих пор нет-нет кто-то и спросит про моего старшего: «Неужто это — твой сын? Во сколько лет ты его родила?»