Мать-покровительница стала завершающим штрихом в оформлении набережной над нашим заливом, бывшим когда-то, как говорят, просто огромной лужей. Грязная лужа накрыла чуть ли не полгорода после того, как здесь неподалеку на Большой Реке построили ГЭС.

При нем грязную лужу упаковали в асфальт, бетон и мрамор, навесили мосты, по центру смонтировали фонтаны. Эскиз одного фонтана на досуге нарисовал он сам — о чем, конечно, сразу раструбили местные газеты. Талантливый человек талантлив во всем. Ладно, он еще не поет. А то был бы прямо как император Нерон. И всех бы заставляли его слушать!

Спасибо, что ты не поешь, мой президент!

И спасибо за наш прекрасный город! Он в самом деле становится все краше. Трущобы, засыпушки, фанерные дома надежно спрятаны от посторонних глаз, никто из гостей их не увидит. Разве что на фотографии в единственной оппозиционной газете, печатающейся, конечно, за границей — в соседней области — и распространявшейся здесь чуть ли не подпольно.

Одно время я там работала, в этой газете, почти без зарплаты, и при этом мне ставили в пример каких-то людей, которые готовы были писать нам совершенно даром, лишь бы довести до жителей республики все свои мысли о том, как плохо мы живем. Народ же едва сводит концы с концами — зарплаты не хватает даже на еду.

Мне тоже не хватало ни на что, и вскоре я ушла на более высокую зарплату — сюда, на завод. Теперь работа — от звонка до звонка, — и по утрам я должна вдавить себя в толпу, просачивающуюся в троллейбусную дверь. Иногда я закрываю глаза и позволяю толпе затащить себя в эту воронку. Но уже внутри, среди притиснутых вплотную чужих тел, в их запахе, в каких-то лицах близко-близко, меня охватывает ужас, тошнит, и я вырываюсь вон. Люди ломятся навстречу стеной и что-то мне говорят, а я изо всех сил работаю локтями, только бы успеть — пока не тронулся троллейбус, назад на остановку. Ух!