Однажды в субботу, в обед, придя из училища, он обнаружил гражданскую супругу в слезах. А в кухне, в рамке раскрытой двери, опершись голыми руками о стол, нависал над газетой, над всей нарезанною колбасой, и огурцами, и всем прочим, — полулысый, полубритый наголо, мускулистый, готовый сейчас же вмешаться, если что. Заступничество, впрочем, ей не понадобилось. Как и обещала, она все уладила сама. В слезах она говорила: «Тебе скоро в армию, вернешься ты ко мне или нет, а вот Николай обещает жениться, я-то ему нужна, разом доживать будем».
Так — значит, так.
Он собрал сумку и двинулся в общежитие, а там сидела вахтерша — точно сестра-близняшка его вероломной пассии, и она ошарашила его тем, что заявку на койко-место надо было подавать загодя, еще до 1 сентября.
И после, куда ни глянь, он видел все новых и новых ее сестер-близняшек. Все как одна весною-осенью они ходили в темных шуршащих плащах, и он думал, что там, в глубине, под плащом, под каким-никаким платьем должно быть старое застиранное белье, резинки у коленок — что бы там еще могло быть?
И эти простые труженицы окружали его везде и всюду. Где бы он ни был, он видел их — на улице, в транспорте и в магазинах. Другие женщины не существовали для него. Все длинноногие, легкие, не пахнущие потом, жили, как будто, в другом мире. Он не видел их. Навсегда в нем сохранилась обида на бывшую пассию — теперь она уже, наверняка, пенсионерка, если только жива, — и на всех ее сестер. Каждой из них он хотел бы высказать обиду. Но все они проходили мимо него, сквозь него, не видя его в упор, толкая его, отдавливая ему ноги.