И каждый отказавшийся от нее парень был ею по-своему любим, но не постельною любовью, а той другой, основанной, по ее словам, на родстве душ. По каждому парню она плакала — слезы не кончались в ней, так же как не кончалось удивление: «Это меня бросили, да? Совсем бросили? Такого не может быть — как же он сможет жить без меня?» Впрочем, бедняжка, оставшийся без нее, тут же забывался, как только его место занимал кто-то другой.

На смех подругам, она обладала несокрушимым оптимизмом и сколько ни ошибалась в парнях, каждый раз при встрече с кем-то новым, подарившим ей хотя бы каплю внимания, кидалась в новый омут собственных фантазий, совершенно закрывавших от нее реальность. Омут впрочем, всякий раз был один и тот же. Она жила, вовсе не выныривая из него.

Это была фантастика чувств и отношений. В ее мире все было куда менее похоже на реальность, чем в каких-нибудь книгах о межзвездных перелетах. Там хотя бы люди вели себя как люди и марсиане тоже вели себя почти как люди. Вроде как в том рассказе Брэдбери, как бишь он называется, там все вообще как в земной жизни. Великий фантаст построил мир, обитатели которого становятся тем, что ожидают увидеть земляне. Прилетев на чужую планету, ностальгически настроенные люди ожидают встретить своих давно умерших родных — живыми и любящими. И те на самом деле целый день дарят им тепло и обожание. Зато ночью, когда в недрах астронавтских душ разрастаются страхи и люди не спят в предчувствии вероломства, туземцы убивают их — всех до одного.

Однажды, уже безмужней матерью троих детей, она вдруг поняла, что строит отношения с миром точь-в-точь по Бредбери. Она не верила, что какой-нибудь заказчик, с которым она договорилась только на словах, может не заплатить ей за работу — и ей платили, сколько было заранее обговорено, а то и еще сверху давали — так, за красивые глаза.