Но я знала, что все зависит от меня. От того, буду ли я и дальше ночевать в больнице со своим двухлетним сыном, а с первым автобусом ездить кормить дочку. От того, насколько меня хватит. А меня хватит на сколько угодно.

Я знала, что держу ситуацию в руках.

Автобуса всегда ждали одни и те же люди. Несколько рабочих с ТЭЦ. Они знали, сколько в городе угля. А потому казались самыми значительными из всех, кого я видела. И потом, стриженая востроносенькая женщина в юбке, по виду — служащая, — но почему она должна вставать так рано? И потом, еще был один военный, я не разбираюсь в званиях. Он каждое утро ехал с первым автобусом в военный городок. Откуда-то я знала, что он ночует у любимой женщины.

Мы знали друг друга в лицо, но никто никогда ни с кем не говорил. Только здоровались. Со мной тоже все стали здороваться. И если кто-нибудь из нас опаздывал на остановку, водителя просили подождать.

Наверно, когда мой сын поправился, в первое время мои бывшие попутчики просили водителя подождать меня, и, не дождавшись, гадали про себя, куда же я могла исчезнуть. Хотя, может, про меня тоже все они откуда-то все знали?

Дети болели часто, и среди врачей были такие, которые на все родительские вопросы отвечали одно: вам надо уезжать. Хотите, чтобы у вас был этот ребенок, чтобы он жил дальше, рос — выбирайтесь на материк. Наши места не предназначены для детей. Они вообще не предназначены, чтобы здесь жить.

Я в это долго не верила. Живем же!

Журналист Миша Иванов вернулся с материка и удивлялся, сколько там стариков.

— Мой возраст, сорок пять лет, а смотришь на человека — уже дед! — рассказывал мне Миша. — Лысый, лицо в морщинах, и пузо отросло… А дальше — больше. Вообще развалины! Идешь иногда по улице — сплошной дом престарелых на прогулке. Понятно, на материке дольше живут. Но они рано стареют, а потом еще полжизни доживают стариками. Вот ты мне скажи, почему мы мало живем, но зато до самой смерти остаемся моло-о-оденькими…