Вот они сидят, и Валя отвечает на их вопросы. Ей очень спокойно, и тепло глазам, и охота спать. Так бывает, когда накануне поплачешь вволю. Уютно — где бы ты ни была, все равно. Плакала она в тот раз из-за Кирюши, однокурсника из домашних ребят. В течение трех недель Валя рассказывала ему все самое красивое, что знала сама. Пела протяжные народные песни — у нее мамин голос — читала стихи великих поэтов и пересказывала мировые шедевры в прозе, читанные когда-то — одинокие вечера в родном городе не прошли для нее даром. Одна из четырех ее соседок, Ирка, теперь объясняла ей, что с Кирюшей они расстались потому, что он не выдержал той высоты отношений, которую Валя задала с самого начала. И что не надо рыдать — Кирюша, может, когда-нибудь еще до нее дорастет и вернется. Валя вздыхала и говорила, что для нее Кирюша уже умер. На самом деле они, конечно, продолжали учиться в одной группе — и Валя говорила, что ей от этого еще тяжелей. Как хотелось ей теперь остаться одной, как дома, в своей комнате — в тех одиноких вечерах с мечтами и книгами так долго было все ее спасение. Как она могла этого не знать? Ладно еще, вьетнамцев не было в прошлый вечер. Но как раздражали ее все эти девочки-однокурсницы! Она вдруг вскочила и, плохо понимая, что делает, стала выпихивать их в коридор — одну, вторую! Надька прыгнула к ней, храбрая от сознания своей правоты:

— Вот так новость! Нас сюда поселили, как и тебя!

Но Ирка сказала ей по-хорошему:

— Выйдем, что тебе, жалко?

Сидели на корточках у стены. Уже поздно, куда пойдешь? Потом с опаской вернулись в комнату. Валя спала.

Проходит сентябрь, и Надькин парень возвращается с практики, но Надька все равно не становится счастливой. С того вечера, как Валя выгнала всех из комнаты, Надька так и продолжает чувствовать, как разные люди то и дело вмешиваются в ее жизнь — не спрашивая на то разрешения, может, и не думая даже, что это они так вмешиваются…

Имя Надькиного парня было Леон.