— Надька у нас тоже Гулливер, — прибавляла Валя, сама девушка невысокая, плотная. — Бедный Тьен думает, что это русский тип красоты — кости, вытянутые в длину!

Тьен говорил Надьке, что она — первая девушка, с которой он познакомился — вообще в жизни. В течение последних двух лет он был занят одной учебой, а дома вокруг него девушек не было, потому что на границе, на войне, да и вообще в армии девушек не бывает. Если и оказываются там вдруг какие-нибудь девушки, то это уже не девушки, а солдаты. У них все было строго, и солдаты вокруг него не были парнями и девушками. И что когда-нибудь он сделает фильм про таких маленьких смуглых солдат, солдатиков, бывших когда-то нежными девушками. Кажется, он вовсе не мечтал поехать в Надькин родной город — или куда-то еще кроме своей бедной родины. Он говорил, что его стране нужны строители, нужны инженеры, — но когда-нибудь он все же станет снимать кино. У него есть в институте русский друг, который учит его обращаться с камерой, — и, конечно, про Надьку Тьен тоже обещал что-то снять, это само собой вписывалось в универсальную программу ухаживаний. И, в общем, судя по всему, похоже было на то, что однажды, заглянув в общежитие к землякам и побывав с ними у девочек-первокурсниц, он потом сказал про Надьку: «Мое!» И теперь остальные к ней обращались лишь для того, чтоб заговорить о Тьене: «Тьен — как это? — золотая голова. Тьен будет хороший инженер». «Тьен сегодня занимается, он к тебе в субботу приедет»

Сами они приходили почти каждый день. Могли принести с собой книжки, тетрадки и делать уроки, могли тянуть какой-нибудь разговор — что-то про твоих родителей, где они живут, — или что-то уж совсем пустое — во сколько ты встаешь по четвергам, когда у вас первой парой физкультура и на чем ты ездишь в университет, будто сами ни раз не ездили и не знают, как добираться…