Он сразу почти ослеп от слез. Все потери уже остались в прошлом, и к этой он оказался не готов.

Они же — молча, не оскорбляя горькую его беду соболезнованиями — налили ему водки, сами с ним выпили, налили ему еще и, когда он, наконец, свалился в полуобмороке-полудреме, вынесли обернутое простыней окостеневшее тельце, похоронили во дворе…

Потом несколько раз приводили врача со снотворными…

В общем, к отъезду все покрылось пеплом, уплыло туда, куда уплыла уже вся жизнь — в темную, редко прорезаемую вспышками памяти пустоту прошлого…

А им он остался благодарен и испытывал от этого еще большее против них раздражение.

— А вы в голову не берите! — ни с того ни с сего вдруг завопил старший, плакатнолицый Игорь Васильевич, едва отъехал назад перрон Брянского вокзала. — Это ж служба наша, самая гуманная в мире. О ней у многих искаженное представление… Вы ведь раньше, Юрий Ильич, кто были?

Он пожал плечами:

— Был дураком, им, видать, и помру…

— Ничего подобного, — опять радостно заорал Игорь Васильевич, — вы привлеченным были! А мы вас разрабатывали, значит…

— В смысле, вербовали мы вас, — пояснил пухлогубый резонер Сергей Иванович.

— А теперь все наоборот! Вот взять нас: кто мы теперь, — снова вступил Игорь Васильевич, — ну, кто, по-вашему?

— Топтуны?.. — стесняясь, предположил он.

— Правильно, — обрадовались они дуэтом, — так и называемся: «прикрепленные»!..

— Шестерки как бы, — неожиданно тихо и грустно закончил старший. — А ведь я ваш ровесник почти, да и Сергею Ивановичу уже шестой десяток валит…

— По виду не скажешь, — тупо пробормотал он.

— Нам стареть не положено, — с внезапной холодностью парировал Сергей Иванович, — работа наша такая. В том смысле, что забота наша простая…

— Жила бы страна родная, и нету других забот, — подхватил Игорь Васильевич и дополнил, — а раз забот нет, от чего же стареть?