– Обожди, Фиорелло.

– На той неделе и полетишь, – пробормотал он.

Дети смотрели на мать – у всех крупные прямые носы, и все губы улыбаются, а глаза печальные. Медленно она протянула прутик мужу.

– Не могу я лететь.

– Да почему?!

– Я должна думать о будущем малыше.

– Что-о?

Мария отвела глаза.

– В моем положении путешествовать не годится.

Он сжал ее локоть.

– Это правда?

– Начните сначала. Тяните еще раз.

– Почему же ты мне раньше ничего не говорила? – недоверчиво сказал Бодони.

– Да как-то к слову не пришлось.

– Ох, Мария, Мария, – прошептал он и погладил ее по щеке. Потом обернулся к детям: – Тяните еще раз. И тотчас Паоло вытащил короткий прутик.

– Я полечу на Марс! – Он запрыгал от радости. – Вот спасибо, папа!

Другие дети бочком, бочком отошли в сторону.

– Счастливчик ты, Паоло!

Улыбка сбежала с лица мальчика, он испытующе посмотрел на мать с отцом, на братьев и сестер.

– Мне правда можно лететь? – неуверенно спросил он.

– Правда.

– А когда я вернусь, вы будете меня любить?

– Конечно.

Драгоценный короткий прутик лежал у Паоло на раскрытой ладони, рука его дрожала, он внимательно поглядел на прутик и покачал головой. И отшвырнул прутик.

– Совсем забыл. Начинаются занятия. Мне нельзя пропускать школу. Тяните еще раз.

Но никто больше не хотел тянуть жребий. Все приуныли.

– Никто не полетит, – сказал Лоренцо.

– Это самое лучшее, – сказала Мария.

– Браманте прав, – сказал Бодони.

После завтрака, который не доставил ему никакого удовольствия, Фиорелло пошел в мастерскую и принялся за работу: разбирался в старом хламе и ломе, резал металл, отбирал куски, не разъеденные ржавчиной, плавил их и отливал в чушки, из которых можно будет сделать что-нибудь толковое. Инструмент совсем развалился; двадцать лет бьешься как рыба об лед, чтобы выдержать конкуренцию, и ежечасно тебе грозит нищета. Прескверное выдалось утро.