– Эта кровать, – провозгласил он во тьму, – служила нашей семье еще до Гарибальди. Из этого источника вышел целый взвод честных офицеров, два галантерейщика, парикмахер, четыре певца – они пели в "Риголетто" и "Трубадурах" – и еще два гения столь универсальных, что всю-жизнь не могли избрать себе занятие.

Нельзя забывать и прелестных женщин, что были украшением любого бала. Рог изобилия – вот что такое эта кровать! Истинная машина плодородия!

– Мы два года женаты, – сказала она на удивление ровно, – а где наши певцы, наши гении, наши королевы балов?

– Потерпи, Мама.

– Не смей меня так называть! Эта кровать добра к тебе, но не ко мне. У меня нет даже девочки.

Он сел.

– Опять ты наслушалась этих баб. Вот у миссис Бранкоцци разве есть дети? Много ли она имела от своей новой кровати за пять месяцев?

– Нет. Но скоро… Миссис Бранкоцци говорила… а ее кровать такая чудесная.

Он откинулся на подушку и натянул одеяло на голову. Кровать взвизгнула, словно все фурии разом пронеслись по небу и исчезли вдали у горизонта.

Луна двигалась, и на полу шевелилась тень оконного переплета. Антонио проснулся. Марии рядом не было.

Он встал и заглянул через полуоткрытую дверь в душевую. Его жена стояла у зеркала, разглядывая свое утомленное лицо.

– Мне нездоровится, – сказала она.

Он погладил ее.

– Мы погорячились. Прости меня. Мы это обдумаем, я имею в виду кровать. Посмотрим, хватит ли у нас денег. Если завтра тебе не станет лучше, покажись доктору, ладно? А теперь пойдем ляжем.

На другой день Антонио подошел к витрине, в которой стояли чудесные новые кровати; покрывала на них были соблазнительно откинуты.

– Я дикарь, – шепнул он сам себе. – Он посмотрел на часы. В это время Мария собиралась быть у доктора. Утром она была бледна, словно холодное молоко, и он уговорил ее пойти к врачу. Дойдя до витрины кондитерской, он посмотреть на миксер – тот что-то мял, сбивал и тянул.