Зато бесплатно. Только поди разыщи по району желающих ехать с заранее сданными анализами. У девчонок рабочий день кончился, им домой пора, а ты их на весь вечер сажаешь за телефон. И сама с ними — допоздна, кофе из банки уже чуть ли не ложками ешь. И все эти отчеты, бумаги, в которых ты уже тонешь, проверки — куда расходуешь спонсорские средства, которых у тебя нет, не на себя ли случайно… Поди-ка ошибись цифиркой — и это при том, что с утра до вечера тебя жаждет видеть целое море людей. И всегда среди них окажется кто-нибудь, кому невозможно ничего доказать.

— Да вы поймите, подарки у нас все на счету. Если какой-нибудь один выдать вам, его не получит ребенок из многодетной семьи, или из семьи матери-одиночки…

Ей кажется — теперь должно быть все ясно, и она может идти, наконец, дальше по коридору, к своим срочным делам.

Женщина в старой шубке, постояв, кидается вслед за ней:

— Слушайте, а ведь вы можете дать мне подарок как матери одиночке! Если не хотите выписать как матери инвалида. Я ведь — мать-одиночка!

— Но ваш ребенок живет в интернате. Насколько я знаю, он у вас один, других детей нет.

— Нету других у меня, — соглашается женщина.

— Тогда на каком основании мы должны вам выдавать подарок? — директор отчаялась уже ей что-то объяснить. — Вы живете одна, а мы за все подарки отчитываемся.

— И отчитаетесь, что выдали мне подарок, — говорит женщина в старой шубке. — Я ведь живу одна. Мать-одиночка. Ребенок у меня инвалид, живет не со мной. В интернате живет. А я тут одна совсем. Подарок бы мне…

Кончается тем, что директорша убегает по ковровой дорожке, ведущей в другое крыло здания центра, а женщина в старой шубке, не глядя ни на кого, выходит на улицу. Оставшимся почему-то неловко. Мужчина, споривший с ней, потоптавшись, тоже выходит вон. Он видит, как женщина, согнувшись, идет по тротуару. Платок у нее сполз. Патлы, сожженные химией, треплет ветер.