Я разбудила детей, сама вскочила на ноги.

Хотелось есть. Я ожидала, что родня будет копаться в огороде, и мы сможем тихонько проскользнуть в дом и там наскоро там перекусить. Но в воротах меня встретила одна из теток со словами:

— Пойдем, покажу, в чем будешь разогревать суп, а то всегда берешь не те кастрюли. А после все садитесь перебирать вишню.

Я шла через наш двор, а в спину мне говорили:

— Два таза ягоды стоят, вас дожидаются с утра. Нам что ли, из-за вас ночью варить варенье?

Выходило, что остаток дня у нас испорчен. Дело даже не в том, что мы будем до ночи выдавливать косточки из вишен. А в том, что тетки мои будут смотреть, как мы это делаем, и говорить каждую минуту, так или не так.

Если бы я могла не слышать их.

Если бы я могла совсем убрать эти часы из жизни. Умереть и снова ожить, когда удастся вырваться за калитку… Это почему-то казалось вполне выполнимым. Должно быть, потому, что в деревне жизнь и смерть стоят гораздо ближе друг к другу, чем в городе. Под разговоры теток хорошо думать о смерти. Смерть — она в лицах стариков. Тех, с кем здороваешься на улицах. В глазах у них виден другой мир, куда они скоро уйдут — как в глазах новорожденных можно увидеть мир, откуда они пришли.

Деревенские старики — не чета городским — благостные, умиротворенные. Они степенно говорят друг другу:

— Слышь, Марья, в магазин тюль завезли. Я взяла себе. И ты сходи. В гроб хорошо тюль-то класть.

А деревенские похороны, когда малышня сбегается поглядеть, как будут нести покойника? И потом, после этих похорон — сны, сны… Умерший является к тебе в куда как более страшном обличии, чем ты видела его нынче днем. И среди ночи ты приходишь к своей бабке под бочок…

А после, уже в городе, собрав назавтра портфель, почистив зубы на ночь, вдруг вспоминаешь в деталях тот, деревенский сон. И ничего, не страшно тебе уже. В город за тобой такие сны переселиться никак не могут… Они остались там, в деревне. Где всегда лето, потому что зимой туда тебя не возят. Сны там, где твоя бабка.