Бабки давно уж нет на свете. Остались тетки — дальняя родня… Они нас любят. И хотят, как лучше…

— Кто так выдавливает косточки! — в три голоса кричат они на мою дочь. И дальше — в третьем лице: — Мать ее не учит…

И все же в тот день нам была уготована еще и радость.

В сумерках, выскочив-таки на улицу с мячом, дети прибежали ко мне:

— Мама, щенки, щенки!

Щенки были в канаве у дороги. Рядом крутилась маленькая рыжая собачка с обвислыми сосками. Какая-то старуха отгоняла ее от щенков палкой.

— Я оставила себе одного, — объяснила мне старуха. — Один щенок — хорошо, а столько-то — зачем?

В ее глазах был другой мир. Поэтому все, что она скажет, не имело особого значения. Но она еще долго говорила — ругала слишком плодовитую собаку, и мне казалось, что она ругает за что-нибудь меня. В деревне всегда найдут, за что тебя ругать.

Потом старуха взяла свою собаку за ошейник и потащила по дороге. Собака была маленькая и не могла сопротивляться, только скулила.

Дети попрыгали в канаву. Щенков было четыре. Два уже умерли, а два хотели куда-то ползти, и у одного даже немного получалось ползать.

Родные чем-то занимались в сарае, и я смогла из холодильника взять банку молока, налить немного в блюдце и вынести на улицу.

Тот щенок, у которого получалось немного ползти, щекотно вылизывал с моей ладони молоко, а потом пищал, требуя добавки. Того, который не умел ползать, у дочери не получалось кормить, и когда я взяла его к себе, он тоже не мог есть, только намочил мордочку в молоке. Оно впитывалось в него всего, как в губку.

— Ты взрослый человек, — сказала мне моя тетка. — Зачем ты разрешила детям подобрать щенков? Неси обратно, где взяла.