Серая мгла разошлась, горизонт был ярок, тревожен. На западе, будто проведенная резким мазком гигантской кисти, светилась багряная полоса. Над ней стояли иссиня-черные тучи, под нею — темное, цвета вороненой стали море. Волны были огромными, казалось, что морская гладь состоит из холмов и долин, равномерно меняющихся местами.

Слева появилось судно. Мы сходились с ним почти на контркурсах. Вскоре можно было рассмотреть двухмачтовую джонку. Она явилась на фоне напоенного тревогой заката, — черная, с четкими контурами, как в театре теней. Тупой широкий нос, поднятый высоко и выпуклый, сильно прогнутая линия борта — палуба почти касается воды в середине и вновь возвышается к корме до уровня носа. Руль громаден, неуклюж, а изогнутый румпель длинен и тонок. На низких мачтах доской стоят квадратные паруса, простеганные бамбуковыми рейками. Такими были джонки, созданные народом дотошным и своеобычным, тысячу лет назад, таковы они и сейчас..

С шумом пеня воду, черный корабль промчался мимо. На корме в великолепной позе лихого морехода стоял «капитана» — сухощавый китаец, обнаженный до пояса, в традиционных ватных штанах из синей материи «дабы». Судном он управлял одной рукой, поигрывая мускулами бронзового тела, между пальцами другой — держал дымящуюся трубку с полуметровым мундштуком и крошечной чашечкой.

Китаец нарочно провел джонку совсем рядом с нами. Когда поравнялись, крикнул: «Дластвуй, капитана!» Потом, мотнув головой на тревожный закат, добавил: «Та-а-фын!»

— А и то верно, похоже — тайфун идет, — пробормотал Леонид Николаевич, отвечая на приветствие собрата, — «капитана» дело знает. Надо паруса убирать…

Несколько минут — и джонка исчезла за валами.

Сдав вахту, мы отправились ужинать. Когда строилась наша шхуна, никому и в голову не приходило делать столовые для команды. Ели в тесном кубрике, за длинным, покрытым линолеумом столом, при свете керосиновой лампы. Прямо в середине нашего жилья проходил ствол мачты, толстый и гладкий, к бортам в два яруса прилепились дощатые койки.