Тоське 50 лет, а ведь она так и представилась — Тоськой… По паспорту ей 50 лет, а так она, конечно, моложе — ей всего 46.

В 12 лет Тоське выправили документы, записав ее шестнадцатилетней. В детдом пришла разнарядка — отправить сколько-то выпускников на ближайшую стройку. И то ли у них не было сразу стольких выпускников, то ли кому-то из них взрослые прочили иную стезю, но в любом случае крайней оказалась Тоська. Она была крупней своих ровесников, вот и пришлось ей в один день подрасти на 4 года.

С тех пор, по ее словам, она всегда была крайней. С 12 лет строившая дома, к 50-ти паспортным годам она не нажила своей квартиры. Занимала комнату в общежитии. В 22 — по документам — вышла замуж за вдовца с двумя дочками. Девчонок удочерила, а с их отцом вскорости развелась. И вышло так, что он остался жить в своей квартире, а она вернулась в общагу уже с двумя девчонками-школьницами. Растила, бегала в школу на собрания, устраивала одну за другой их свадьбы. Хотела наладить и собственную жизнь, да что-то не сложилось.

В память о какой-то из попыток выйти замуж остался у нее тогда сынок. «Ребенок для себя», как она говорила.

Когда мы познакомились с ней, ему было 14 лет. Звали его Борис.

Тоська — моя соседка по палате. В больнице ей вырезали матку и оба яичника, а мне хотят сделать аборт. Врачиха говорит, что мой ребенок мертвый — он просто не может быть живым. Я тоже не жилец, если не принять каких-то срочных мер. Но я почему-то слышу, как он, ребенок, что есть сил, бьется в животе.

— Там нечему еще шевелиться, — втолковывает мне врач. — Будь даже он живым, ты не могла бы еще слышать его.

— А вы просветите девку на телевизоре, — поворачивается к ней Тоська. — Что спорить-то зря?

С Тоськой, и верно, не поспоришь. Что бы ни говорила она, в конце так и слышишь непроизнесенное: «Смотри, я ведь два раза не повторяю». Голос у нее хриплый, почти мужской, севший когда-то раз и навсегда там, на верхотуре, где она бесстрашно разгуливала в грубых штанах, пока болезнь не свалила ее.