— Ну что, кто я теперь, женщина или мужик? — спрашивает она иной раз врачиху на обходе.

Врач говорит с запинкой, через силу улыбаясь:

— Ну, разумеется, вы женщина… Какой же вы мужик…? Вам только надо будет принимать гормоны…

— И что? Чего мне в тех гормонах? Я что, красавица стану от них? Первая мисс нашего поселка? Или у меня деньги откуда-то возьмутся на свою квартиру? Любовника богатого я, что ли, заведу? Это, олигарха…

Врача, который смотрит всех «на телевизоре», зовут Николай Алексеевич.

— Если окажется, что ребенок живой, я назову его Николаем! — обещаю я теткам в очереди.

— А если у тебя девочка?

— Тогда Николетта.

— Ты что? — раздается со всех сторон. — Подумай сама! Как жить-то с таким именем — Николетта? Ты что, враг своей дочери?

— Ну, значит, не назову.

Беременная женщина — слабое создание. Со всеми она готова согласиться. Только бы ее оставили в покое — вместе с ребенком внутри.

— Какой срок вы сама себе ставите? — хитро спрашивает у меня Николай Алексеевич.

Он привык, что его миссия здесь — не допустить, чтоб кто-то раньше времени ушел в декрет. Только и всего. Ему трудно думать чем-нибудь о другом. Ну и не надо. Я говорю:

— Не знаю, какой срок. Ребенок уже шевелится.

Врач сразу оживляется и начинает объяснять, что шевеление плода — самый недостоверный признак в определении сроков беременности. Дались ему те сроки!

— Давно замечено, — говорит он, — что одни женщины начинают чувствовать движения ребенка раньше, а другие — позже.

— Но я могу слышать сейчас, как он шевелится? — перебиваю я его.

— Вы же сами говорите, что слышите.

— Хочешь рожать — значит, будем рожать, — со вздохом говорит наша врачиха на следующее утро. — Угробишь себя ведь. Муж-то приходил?