— Нет, будем общаться, будем! — ору я ей в трубку. — Мне надо выяснить… Спросите сами у нее, чтобы она не испугалась! Я уже спросила у своих. В этом ничего нет. С детьми так бывает. Они не знают цены деньгам. Это не кража, а так, по недомыслию. Мы, взрослые, потому и отвечаем за них, что они сами еще…

— Я выясню, — отвечает Людина бабушка. — Но вы понимаете, дружить девочки больше не будут. Если вы находите возможным заподозрить…

Я не успеваю ей ничего сказать. Она швыряет трубку. И больше не хочет ее брать.

Зато через час звонит Людина мама. И все, что я могу, — это отодвинуть трубку, чтоб не слушать, как она выливает раздражение, копившееся, может быть, с тех самых пор, когда девчонки стали проводить время вместе. И всего-то оттого, что мама у одной из них — вовсе никакая не звезда?

— Мне, что ли, приятно было, что ребенок дружит с дочерью каких-то проходимцев, днюет и ночует там у них…

— Так вы же мать, вы ей разрешали….

Нет, она не слышит.

А когда я снова подношу трубку к уху, Людина мама спрашивает в ней — не знаю, в который раз, — почему это я не сразу заявила о пропаже.

— Так я хотела сначала поискать, — глупее некуда оправдываюсь я.

Люда, как мы узнали, дома была наказана за то, что дружит с кем попало. Она плакала в школьной раздевалке и говорила Вале:

— Почему сразу я? Почему не Слава и не Денис? Я от твоей мамы этого не ожидала.

— Чего — этого? — спросила Валька.

— А того. Что она сразу скажет, что это я. Я думала, она не будет знать, кто это из нас четверых детей…