Тамара слушала и смотрела вбок, на губастого старика, который демонстрировал желающим дресси­рованную обезьянку. Обезьянка кувыркалась на ас­фальте, и Тамаре очень хотелось подойти и посмот­реть. Но прерывать командира было неудобно.

—  А знаете, кого я сегодня вез? — говорил Ва­лентин Ненароков, стягивая свитер.

— Изюбра и нут­рий для заповедника. Они у меня...

—  Мама! — громко перебила Аля. — Гляди, веник весь обтерхался. Неужели нельзя новый купить?

Мать промолчала, чтобы не мешать рассказу Ва­лентина. Но Аля хотела именно мешать: она была не в духе и, как всегда, вымещала это на муже.

— Да... Так вот, еле их довез. Они у меня... — снова начал Ненароков, но жена опять перебила:

—  Ты за квартиру заплатил?

—  Заплатил... Я ж тебе говорил.

—  А за свет?

—  И за свет. И за телефон. Ты нарочно перебива­ешь? Так я Алику буду рассказывать, раз тебе неин­тересно... Алик, изюбр — это знаешь кто? такой олень. У него рога, как... Как...

Найти сравнение Ненароков не успел.

—  Алик, иди стричься! — скомандовала Аля. — Мама, его надо подстричь.

—  Прямо сейчас? — робко спросила Евдокия Пет­ровна: она понимала, что Аля добивается ссоры, и заранее жалела зятя.

—  А когда? Когда у ребенка колтун собьется?.. Алик, иди сюда! Кому сказано?

Алик уперся, хныкал. Мать шлепнула его по попке, тогда он заплакал всерьез.

—  Ну что ты делаешь? — с досадой сказал Не­нароков. — На меня злишься, а его бьешь... Не плачь, сынка. Смотри, чего я тебе привез.

Он пошел в коридор и вернулся с картонной ко­робкой. В ней сидел детеныш нутрии, покрытый гру­бым пухом, с перепончатыми, как у утки, лапками, но не красными, а черными.

—  Мы!.. Мы! — обрадовался Алик.

—  Ну, не мышка, но вроде. Нутрия. Мне в питом­нике подарили.