Дон же Диего, при всех достоинствах, очень молод. Рвется в дело, как гончая, почуявшая запах зверя, а что лицо держит каменное и манер не забыл… Так это в Севилье ценят непосредственность и искренность. Уже кастилец надевает на тело и лицо футляр сдержанности. Астурийцы же превыше всего ценят невозмутимость. Прямая спина, неподвижная верхняя губа – так они встречают и невзгоды, и радости. Альгвазилу подумалось – а не выглядит ли для северян Севилья городом шутов? Здесь каждый кричит и машет руками, здесь женщины, невзирая на неодобрение церкви, чернят брови и румянят щеки. Здесь убивают быков на арене копьем с коня или мечом, а не выходят на него с пехотным копьем. Северяне от быков не уворачиваются, встречают глаза в глаза. Даже женщины.

Черт побери, Хорхе рассказывал, там даже вина не пьют! То есть пьют – вельможи, народ обходится перебродившим яблочным соком. Живут между морским прибоем и горными вершинами, но за славой и удачей, как все, подаются в Севилью.

Впрочем, семейка дона Диего вино явно пьет. Купить мальчишке – а кем он был еще год назад? – университетский матрикул вовсе не дешевое удовольствие. Второй вариант – могучая лапа наверху, которая попросту отдала приказ о зачислении. Сил таких три. Церковь, король. И святейшая инквизиция, уверенно сидящая между стульев власти светской и духовной. Впрочем, одного взгляда на младшего алькальда довольно, чтобы понять – за него просили не дублоны и не сутаны.

Зеленая, и близко не монашеская, мантия. Устаревший на полстолетия берет с павлиньим пером. Ни аскезы богослова – впрочем, он юрист, а не теолог. Ни скромничающей заносчивости друга инквизиции, что облекся бы в черное. Веселая дерзость человека, готового жить шпагой, не просчитывая интриг и мнений.

Но главное – оружие.

Ладные ремни, не новые, но и не изношенные. Легкие стальные ножны сами по себе оружие, а заодно – еще один объект чистки. В ножнах – эспадрон. Сложная гарда – единственное украшение – слегка потускнела в местах, куда при чистке особо не дотянешься.