– Вот незадача! – хохотнул Санчо. – Я в стихах ни бельмеса, но всегда держал сторону Кеведо… Который вроде наш.

– Ну, по мне – так сейчас никого лучше не осталось. Разве де Риоха… Но дело не в этом, а в том, что талант Франсиско Кеведо сидит в человеке, которому я б руки не подал. Вот доказательство: тогда он сидел в тюрьме за пасквили на славного нашего короля Филиппа, храни его Господь! Столько лет при дворе кормился, и сытней, чем многие. Со скуки, верно, написал десяток ядовитых виршей и на Гонгору, даром что тот служил королевским капелланом. В иных обзывал успешливого соперника иудеем, в иных – упирал на склонность к азартным играм, в третьих – обвинял в греческом пристрастии.

– То есть в мужеложстве?

– Именно. Ну и куда мне деваться было? С серебром я простился сразу, со всем и заранее – и, разумеется, оказался прав. Помню, как шпагу в угол сунули – вот ее вернули в целости. А дальше – как отрезало. Не помню ничего. Зато отчего-то с тех пор полагаю женщин, коим я достался, пусть и падшими, но добрыми и душевными. Что интересно, они меня тоже помнят – крепко и хорошо, если верить приятелям-завсегдатаям. Теперь, боюсь, без визита к врачу к невесте меня не подпустят. Между прочим, ребята с медицинского уважают сеньора Торквемаду, который осмотры не регламентировал, а перевел всех шлюх в Кастилии к чертям на дым, но я с некоторых пор предпочитаю ему сеньора Лойолу, который дал бедным девицам кусок хлеба, чтоб им не приходилось торговать собой. Когда с одной стороны – костер, а с другой – живот не подводит, всякая останется честной. И пусть дурная хворь и именуется французской

Диего затих. Только шаги, гулкие от узости стен. Наконец Санчо нарушил молчание.

– Для того и существуют друзья. Но, если правду? Как скоро ты закончился?

– Ты о чем?

Санчо хохотнул.

– При следующей инспекции я поспрашиваю девок, они мне и расскажут.

– Не расскажут.

– Это еще почему?

– Потому, что алькальд закроет заведение еще верней альгвазила.