В садах у герцогов розы и мрамор, у Санчо шиповник и дерево. Но прохлада – та же.

– Кстати, почему не розы?

– Не знаю, – Санчо отвлекся от раскуривания трубки. – Мне эти больше нравятся. Может, тем, что ничего не прячут, сворачиваясь в бутон, а раскрываются до донышка.

На крыльце появилась сеньора Эррера. Та же, да не та – не только детей приодела, но и сама нарядилась. Платье – того самого цвета, который англичане нахально прозвали елизаветинским – отделано по рукавам желтым шнуром. Сверху сюрко с широкими прорезями. Очень ярко! Впрочем, не ярче жемчужной нитки на шее и светлой улыбки.

– Ну, вы и красавица, донья Марина! – Диего игру на виоле руками изобразил.

– Красавица, – подтвердил Санчо, – а как иначе?

«Красавицу» его жена приняла как должное, но титул отвергла.

– Вот никакая я не донья. И хорошо, между досок себя зажимать не надо и вечный траур не обязателен. Зато родила шестерых, и все живы.

– За что я тебя и люблю, – заметил Санчо. – Ну что, к столу?

Увидев который, Диего только руками развел.

– Я столько не съем. Саранча сильна только числом.

– Ничего, помощники найдутся… Аж шестеро. В этом доме вкусненькое не залеживается.

История пятая,

в которой доходят вести о городской охоте

Раньше дочь всегда провожала отца на службу. Ладошкой из окна помашет – уже радость. Но времена поменялись, и теперь Хорхе, прежде чем направить свои стопы в присутствие судебное, заглядывает к дочери в комнату. Тихо, стараясь не звякать эспадроном и не топать слишком громко.