Пусть Бланка уверяет, что девочке хоть из пистолета над ухом пали, все одно – не добудишься. За день так устает, что могла б свалиться на пол или даже на землю – и не заметить отличий. Постель для нее место, где можно наконец позволить ногам подкоситься и векам – рухнуть на глаза. И, переделав все, что должно, – пропустить ускользнувшую сквозь пальцы мелочь. Например, не воткнуть в подушечку иголку. И оставить на столе лист бумаги in octavo с несколькими неровными строчками.

Это нехорошо, дочь всегда настаивает, что ее комната – только ее, «не трогайте ничего, пожалуйста», «ваш порядок и мой различаются, как кастильский и арагонский: слово одно, содержание разное», «сама все уберу, вот сейчас», но дон Хорхе не устоял. Прочел, не без труда разобрав угловатый почерк. Зря, разумеется, – такие грехи редко проходят без наказания здесь и сейчас.

Еще один взгляд – даже сейчас, у спящей, лицо не кажется беззащитным. Зато во сне ее оставляют заботы, и лоб не морщится вечной вертикальной складкой, а брови не собираются к переносице. Возможно, будь у девочки другой характер, она даже казалась бы красивой.

Но – пора идти. Протез не подвел, удалось выйти без скрипа и стука и бесшумно притворить за собой дверь. А культя поболит да успокоится.

Дочери избежал, зато жене попался. Поспешно, словно желая пригладить короткий ежик волос, провел рукой по лбу вверх, стирая предательский пот.

– Спит, как солому продавши, – сообщил, – аж завидно. А еще новое написала. Готов поспорить, это будут петь…

Бланка молчит. Еще и руки за спину, и подбородок кверху. Красивая, конечно, но прелестью грозового облака. Приходится виниться. Не то и громы не замедлят.

– Нехорошо, понимаю. Руфинита столько просит к ней не входить… Но я теперь дочь совсем не вижу. Даже спящей…

– Не видишь? – удивилась Бланка. – А на службе?

– Это другое. Не то! Даже когда обед приносит, все равно: треугольник юбки, треугольник мантильи. Все – работа ткача, белошвейки, кружевниц… А от своей кровиночки разве голос.