— Нисколечко! — воскликнул бывший лекарский помощник. — Как ты только мог такое подумать! Он верит в это столько же, сколько ты или я!

— Но тогда это убийство? — воскликнул Клаус.

— Ну вот ещё! — возразил незнакомец. — Самозащита!

— Как самозащита?

— Да так, он спасает свою собственную шкуру. Издалека, откуда-то из-за деревьев, донёсся дикий рёв. Сотни людей вопили одновременно.

— Бог мой, что там происходит?

— Наверное, убивают старого коробейника!

— Пошли! — И Клаус ринулся вперёд.

— Зачем? — крикнул другой. — Кому от этого будет легче? — Но все-таки побежал за ним.

Толпа вытащила старика на рыночную площадь; его привязали к позорному столбу, к которому обычно привязывали воров и нарушителей супружеской верности: им полагалось тут искупать свои грехи. Быстро натащили соломы и дров, кучей навалили перед привязанным. Старый коробейник, из уст которого до сих пор не вырвалось ни звука, теперь стал кричать, но не от страха, а от презрения к толпе. Он выражал всю свою ненависть, призывал на головы людей все проклятья небес, предрекал им всяческие несчастия. Кричал так, что на губах у него появилась пена, кричал до тех пор, пока совсем не охрип.

И вдруг взметнулось пламя, языки огня стали лизать несчастного. Поднялось тёмное облако дыма. По тысячной толпе пронёсся крик облегчения: пламя и дым поглотили проклятия коробейника.

— С ним покончено! — крикнул незнакомец, которого увлёк за собой Клаус. Он схватил Клауса за рукав. — Пошли, уйдём отсюда! Здесь оставаться опасно.

НА ПОБЕРЕЖЬЕ СКОНЕ

Наступила весна, и пробудилось от долгой зимней спячки побережье Сконе на юге Швеции. Плотники, каменщики, кузнецы принялись за строительство домов, лавок, мастерских, коптилен, помещений для засолки рыбы, чинили пристани, проезжие дороги. Работали бондари в своих лачугах на берегу, и плоды их труда — тысячи бочек, готовых принять в своё нутро миллионы селедок, — выстроились в ряды и колонны, словно огромная армия.