Лет тридцати, стройный, темноволосый, он был первоклассным моряком и навигатором, отличался умом, хладнокровием, никогда не сквернословил и занимал на корабле положение явно ниже своих возможностей. Моррисон не загонял матросов на работу линьком, как это обычно делают помощники боцмана, а пускал его в дело лишь в крайнем случае — когда матрос явно отлынивал или когда Блай приказывал ему «расшевелить» нерадивого.

Пока стояла плохая погода, матросы ворчали и злились, но вечером 22 декабря небо наконец прояснилось, и задул восточный ветер. На следующее утро было еще темно, когда я услышал боцманскую дудку и зычный голос Моррисона:

— Подъем! Все наверх! Койки вязать! Пошевеливайтесь!

Я выскочил на палубу; на небе ярко светили звезды, а на востоке уже занималась заря. До этого в течение трех недель дул крепкий зюйд-вест с дождем и туманами; теперь же морозило, и с побережья Франции порывами налетал восточный ветер. Лейтенант Блай со штурманом стояли на юте, Кристиан и Элфинстон, помощник штурмана, были на палубе среди матросов. Все суетились, непрерывно свистели боцманские дудки. Перекрывая крики людей на брашпиле, раздался голос Кристиана:

— Якорь панер

— Распустить марсели! — приказал Фрайер. Кристиан повторил команду. Я находился на крюйс-марсе. В мгновение ока мы отдали сезни и растянули парус по рею. Узлы на снастях были схвачены морозом, и матросы на фор-марселе замешкались. Блай нетерпеливо взглянул наверх.

— Чем вы там занимаетесь? — злобно заорал он. — Заснули? Ползаете, как гусеницы! Поворачивайтесь!

Наконец паруса забрали, матросы круто обрасопили

Затем последовала команда: «Распустить фок!» — и сразу же следом, когда порыв ветра накренил корабль: «Ставить грот!» Захлопала парусина, резко завизжали блоки. Когда брас выбрали, Блай закричал:

— Пошел грота-галс!

Мало-помалу галсовый угол грота притянули к планширю