Настало утро. Тинклер все еще сидел на салинге. Небо было чистым, но дул ледяной юго-западный ветер. Наконец мистер Блай появился на палубе и крикнул Тинклеру, чтобы тот спускался. Ответа не последовало, даже когда капитан крикнул во второй раз. По приказанию мистера Кристиана один из марсовых взобрался на салинг и сообщил, что Тинклер, похоже, умирает, и может в любую минуту упасть. Тогда Кристиан сам полез наверх, послал марсового за блоком и, заведя на него лисель-фал, обвязал им Тинклера и спустился на палубу. Бедняга весь посинел от холода и не мог ни стоять, ни говорить.

Мы уложили его на койку и завернули в теплое одеяло; приковылял Старик Бахус с флягой своей панацеи. Он пощупал парню пульс, приподнял ему голову и принялся поить его ромом с ложечки. Тинклер закашлялся и открыл глаза; на его щеках появился слабый румянец.

— Ага! — воскликнул врач. — Нет ничего лучше рома, юноша! Ну-ка, еще глоток… Вот так! Ну, еще… Скоро будешь у меня здоров как бык! Кстати, и мне не мешало бы выпить капельку, а?

Кашляя от обжигающего рома, Тинклер невольно улыбнулся. Через два часа он как ни в чем не бывало уже бегал по палубе.

23 мая мы бросили якорь в бухте Фолс-Бей, неподалеку от Кейптауна. Корабль требовалось основательно проконопатить, паруса и такелаж нуждались в ремонте; хронометр свезли на берег, чтобы выставить точное время. 29 июня мы снова пустились в путь.

Я плохо помню долгий, холодный и унылый переход от мыса Доброй Надежды к Вандименовой земле. День за днем мы шли с крепким западным или юго-западным ветром, неся на мачтах лишь фок да зарифленный грот-марсель. Наконец 22 августа мы стали на якорь в бухте Эдвенчер. Там мы провели две недели: запасались пресной водой и пилили доски, которые потребовались нашему плотнику. Место было угрюмое, все заросшее огромными эвкалиптами; высота некоторых доходила до ста пятидесяти футов.

Мистер Блай назначил меня старшим группы, кото рая должна была запасать пресную воду.