Начинается она с обычной игры в карты, но карты при этом следует именовать «книгами», стол — «зеленым сукном», руку — «клешней», свет — «глянцем» и так далее. Если кто-то назовет стол столом или карту картой, остальные тут же кричат «Полундра!» и наказывают провинившегося: каждый наносит по его вытянутой руке удар с помощью набитого песком чулка, повторяя при этом неверное слово. Если наказуемый не выдержит и вскрикнет, что вполне объяснимо, то снова раздается слово «Полундра!» и экзекуция повторяется. Как нетрудно догадаться, игра эта довольно шумная.

И вот Тинклер нечаянно произнес слово «стол», а Хейворд тут же громко прокричал «полундра». Когда очередь дошла до него, он ударил так сильно, что парень не сдержался и воскликнул:

— Ох, черт!

— Полундра! — снова заорал Хейворд, и в тот же миг мы услышали другой крик, донесшийся с кормы: Блай раздраженно звал корабельного унтер-офицера. Тинклер и Халлет бросились к своим койкам; Хейворд не мешкая задул свечу, сбросил башмаки и куртку, и, нырнув в койку, натянул одеяло до подбородка и принялся тихонько похрапывать. Я не замедлил последовать его примеру, но юный Тинклер растерялся и юркнул в койку не раздеваясь.

Через секунду Черчилль, наш профос, вошел в темный кубрик.

— Ну-ну, джентльмены, нечего там притворяться! — произнес он. Настороженно прислушиваясь к нашему дыханию, он ощупал нас, чтобы убедиться, что мы лежим без курток и башмаков, после чего, ворча, удалился в кубрик напротив. Халлет принял те же меры предосторожности, что и мы, однако бедняга Тинклер попался.

— Вставайте, мистер Тинклер, — прогремел Черчилль. — Салинга вам не миновать, а ночь сегодня чертовски холодная. Я бы вас простил, если б мог. Это же надо — перебудить полкорабля своими дурацкими шуточками!

Он повел Тинклера на корму, и я услышал хриплую ругань Блая:

— Будь я проклят, мистер Тинклер! Вы что думаете, что корабль — это зверинец? Угостить бы вас плеткой, ей-богу! Марш на салинг!