Шесть месяцев напряжённой борьбы с цингой наложили на характер Брусилова неизгладимый отпечаток. Угрюмый, ещё более раздражительный, он постоянно искал ссоры то с боцманом, то с матросами, то с Альбановым. Но штурман и сам был болен. Слишком много пережил он за зиму. Нервы изменяли ему все чаще, и это, казалось, могло привести к беде. Он обратился к Брусилову с просьбой освободить его от обязанностей штурмана: при таких отношениях с командиром он больше не мог служить.
— Что же вы хотите? — негромко, с одышкой спросил Брусилов. — Перейти на положение пассажира?
— Пусть будет так, — сказал Альбанов. — Это, надеюсь, ненадолго.
— Я начинаю готовиться ко второй зимовке, а вы говорите «ненадолго»! Вы забываете, что я все время сокращаю паёк для команды. Чем же мне кормить пассажиров?
Альбанов чувствовал, как тяжелеет сердце и нервная дрожь трясёт его щеки, губы, веки, как бесчисленными уколами игл распространяется она по рукам. Все же он сдержал себя и ответил спокойно:
— Этот пассажир на многое не претендует. Кроме того, он имеет некоторый заработок, причитающийся ему с владельца «Св. Анны». Сейчас мы приближаемся к широте южных островов Земли Франца-Иосифа. При первой возможности я попытаюсь перебраться на один из этих островов.
Брусилов спросил уже с интересом:
— И вы пойдёте один?
— Да, я решусь идти даже один, — сказал Альбанов. — Но учитывая нехватку продовольствия на шхуне, думаю, что для вас было бы немалым облегчением, если бы экипаж сократился на несколько человек.