Если есть Бог, рассуждал матрос, то куда же он смотрит? А если Бога нет, то, спрашивается, на кой в пего верить? Матрос был уверен в своей невиновности. Потревоженное ухо капитанского кока в обмен на безлюдье посреди океана — разве это честно?

Матрос любил поболтать, сыпануть в разговоре крепкими словцами. И потому, оставшись в одиночестве, откровенно заскучал, Чтобы не свихнуться, занялся делом: построил хижину и стал охотиться на зеленых черепах, их мясо оказалось весьма вкусным. Вместо хлеба ел поджаренные в золе клубни батата. Черепашье мясо закусывал черными грушами-кайемитами. Ловил рыбу самодельными снастями. Днем, сытно поев, спал в хижине, а по ночам, чтоб не донимали москиты, бодрствовал у костра.

Сколько это продолжалось — год, два или три, легенда не уточняла. Мимо острова никто не проплывал. Хоть бы одно индейское корыто показалось на горизонте, с тоской думал матрос. Сожрут — и ладно, невелика беда, зато перед смертью людей увижу.

Он вслушивался в ночные крики птиц и размышлял о своей прежней — среди людей — жизни. Еще в детстве отец отдал его, крестьянского мальчишку, в услужение городскому оружейнику. Матрос вспоминал, как удрал от оружейника, который лупил его за всякую провинность, в порт, как стал юнгой на барке, как неистово молился, прося Бога сделать его богатым человеком. Ничего Бог ему не дал. Ничего, кроме скотской, вонючей, бессмысленной жизни, когда тебя тешит только одна радость: напиться в ближайшей таверне на берегу. А теперь — и вовсе: ни людей, ни таверн. Один.

Хотел стать богатым — не стал. Молил Бога — тот не услышал. Бог, видать, не слышит тех, кому деньги нужны. Только и знает, что давать еще больше золота тем, у кого оно и без того есть. Правильно люди говорят: деньги липнут к деньгам… Выходит, все это обман: про Божью доброту и про самого Бога, пожалуй, тоже. Нет Бога. Нет. И не было никогда! Не было! Не было!

Матрос скрежетал зубами, выл, как одинокий волк. Все, все было обманом! Нательный крестик… рвануть его и вместе с цепочкой — в воду! Так и сделал, Вздохнул: то ли с болью, то ли с облегчением, сам не понял.