Вахта, как и положено, шла своим путём. Люди бодрствовали на боевых постах. Через равные промежутки времени в центральный поступали доклады о состоянии корабельных систем и механизмов. Да и Чижевский, судя по всему, не забыл своё прежнее старпомовское ремесло. Хватка у него по-прежнему оставалась железной.

Во втором отсеке Непрядов заглянул в каюту, где отлёживался больной штурман. Вспомнилось, что это был тот самый закуток, именуемый на флотском сленге «шкафом», который некогда занимал и он сам, еще в пору старпомовской службы. Скупое убранство этого подводного жилья почти не изменилось с тех пор, как Егор оставил его, уезжая на командирские классы. Разве что на переборке теперь вместо графика дежурств висел в той же самой деревянной рамке портрет Пушкина.

В закутке было душновато. Включённая электрогрелка исходила жаром и запахом окалины. Скиба полулежал на кожаном диване, укрывшись до пояса одеялом. В руках у него была книга в потрепанной обложке, которую он читал с явным удовольствием.

— Значит, так мы болеем? — участливо сказал Егор, переступая через комингс.

— А мы здесь, знаете ли, вдвоем с Александр Сергеичем…

— Что это у вас? — Непрядов кивнул на книгу.

Скиба повернул её обложкой, давая прочитать название. Это был «Временник пушкинской комиссии».

— Почти весь комплект довоенного выпуска удалось по случаю достать, — похвастал штурман. — Редкая удача.

— Всерьез увлекаетесь? — полюбопытствовал Егор, уже догадываясь, почему доктор называл Скибу «пушкинистом».

Рябоватое лицо штурмана вновь озарилось умиротворённым, восторженным светом.

— Водится за мной такой грех… — и сразу же почему-то насторожился, согнав с лица блаженную улыбку. — А что, не одобряете?

— Отчего ж, — успокоил его командир. — Да и какой же русский не любит Александра Сергеевича?

— Вот и я говорю, — опять воспрянул духом Скиба, как бы продолжая упрямо гнуть свою линию. — Какое это превеликое счастье, что у нас есть Пушкин.