В море он воспринимается совсем не так, как на берегу. Становится понятнее, роднее, ближе… Только под водой можно испытать то состояние, когда дремлющий разум пробуждается стихами. Но так бывает, когда остаёшься наедине с самим собой и… вдвоем с Александр Сергеичем. Ведь некоторые его стихи имеют чудесное свойство регенерировать в отсеке скудный запас кислорода собственной мысли. Живительная тайна этого солнечного гения как бы приоткрывается исключительно для тебя. Ты входишь в неё, будто в заветную дверцу, и коридором познания идёшь, как к себе домой.

Штурман в сильном возбуждении сел на койке, поджав под себя ноги.

— А знаете? — воздел он к подволоку указательный палец. — Гоголь все-таки был прав, когда утверждал, что это тот русский человек, который явится потом, через двести лет… Мне, например, он явился гораздо раньше. Да он и вообще от нас никуда не уходил. Он же адмирал наших душ, а мы с детства все — его матросы.

— Можно подумать, что у вас не штурманский, а гуманитарный диплом, — не без умысла зацепил Непрядов штурмана. Его витиеватая речь не могла не вызвать снисходительной командирской улыбки.

— Ну вот, и вы о том же, — с обидой проговорил Скиба. — Я же толкую, что есть Пушкин для меня как для подводника до мозга костей, — и тут же уточнил. — По крайней мере, таковым хотел бы себя зреть и осязать.

— Да что вы, Андрей Борисович! Это ведь и не в обиду и не в укор, — попытался успокоить его Егор. — Каждый из нас волен избрать в жизни своего советчика и кумира. Чей же ваш-то хуже других?

— Вот именно! Я ж не мешаю, скажем, Льву Ипполитовичу каждый день советоваться с Ильичом… — намекнул он, поводя глазами в сторону соседней каюты, которую занимал замполит.

— Это вещи разнополярные, — напомнил Егор. — Полагаю, с каждым из наших кумиров можно и нужно советоваться, но по своим, отдельно взятым вопросам.