— Что так? — насторожился Егор.

— Шерше ля фам, как говорят в Париже, а с недавних пор и в Майва-губе.

— Неужели опять с Региной нелады?

— А Регины, кстати, давно и след простыл. Забрала детей, да и махнула опять к своей родне в Ригу. Кончилось её терпение. Ну, а этот прохвост, в перекись его водорода мать… — Вадим запнулся, не подбирая выражений более острых, чем позволял себе. Но чувствовалось, что всё в нём кипело от негодования на старого дружка.

— Так в чём дело? — настаивал Егор.

Вздохнув, Вадим помолчал. Он будто нарочно испытывал Егорово терпение, не торопясь добраться до истины.

— Вот отчего так получается? — начал издалека. — Ну, скажем, лезет человек на крутую гору, карабкается из последних сил, чтобы тем самым как бы утвердиться в поставленной цели. А когда ему до вершины остаётся самая малость, он вдруг останавливается и начинает сползать вниз, будто разуверившись во всём том, чего сам же так упорно добивался. Ты спросишь, в чём причина такого странного алогизма?..

— Нет, не спрошу, — оборвал Егор не совсем вежливо дружка. — Об алогизмах, профессор, давай как-нибудь другой раз. Ты мне дымзавесу не ставь. Что тут стряслось? Докладывай.

Колбенев как-то сразу смяк, даже егоров локоть выпустил.

— Да понимаешь, — как бы повинился за Обрезкова, — лодку, балбес, на камни посадил.

— О, Го-осподи! — по-дедовски протяжно выдохнул Егор. — Этого ещё не хватало.

— Бог здесь не при чём, скорее бес попутал, — уточнил Вадим, усмехаясь при этом себе на уме. — А ведь уже решался вопрос, чтобы назначить его командиром лодки.

— И как же теперь?

— Списали, естественно, на берег. Заведует, как неполноценный, торпедными мастерскими.

— Давно случилось? — продолжал допытываться Егор.

— Пожалуй, месяца полтора будет, как штаны в своей конторе протирает, — и с горечью добавил. — Если б только это…