В растерянности, так и забыв чемодан на палубе, я спускаюсь в штурманскую рубку — она тут же, под мостиком, четыре ступеньки вниз по трапу. Алексей Дмитриевич Полянков, так зовут моего командира, спустившись со мной, помогает мне достать карты. Циркуль, линейку и карандаш я нахожу сам.

— Значит, поработаем, штурман! — говорит командир.

Я закусываю губу, включаю лампу над столом, прилаживаю кальку.

— Значит, прокладочку, как всегда, — слышу я за спиной голос командира, и мне кажется, что он улыбается. — Обратите внимание на сорок первый квадрат…

Я оборачиваюсь — нет, командир совершенно серьезен. Снова склоняюсь над картами, и вдруг…

— Дзу-дзззу-дззу. Дззу-ззуу…

Прямо над ухом резкие, короткие звонки. Тревожно, отрывисто заговорил репродуктор:

— Боевая тревога… Боевая тревога… По местам стоять, со швартовых сниматься… По местам стоять…

Не успеваю опомниться, как мы уже в море. Стою на мостике, неумело напялив на плечи подбитый мехом корабельный реглан-штормовку. Берега уже не видно. По отдельным словам догадываюсь, что береговой пост сообщил о возможном нарушителе и что это первый случай нарушения границы за последние месяцы.

«Анну-Марию Р.» — аккуратную, с хорошими обводами корпуса, белую промысловую шхуну мы обнаружили довольно легко. Ещё когда она была скрыта в тумане, я по локатору определил её местоположение. Она шла на расстоянии около восьми миль от берега, значительно углубившись в наши территориальные воды. Что ей было нужно? Это-то и должна была выяснитьосмотровая группа во главе с помощником командира корабля — тем самым скуластым и худощавым офицером, которого я видел утром.

Я стоял на мостике и разглядывал шхуну в бинокль. Волновался ли я? Да, конечно. Но только сейчас, несколько месяцев спустя, я понял, что значит настоящее волнение. Я понял, что если обычно человек, впервые приступающий к работе, излишне волнуется, то на границе — наоборот. Новичок ещё не умеет волноваться, он ещё не научился волноваться по-настоящему.