Маленькие огоньки радости, засветившиеся еще вчера в бобылевой избе, продолжали мелькать в темной душе отца и сегодня. Великое дело — надежда на лучшее будущее! Она как огонек в лесу: видишь его перед собой — и нет усталости, ушло уныние, веришь — скоро конец трудного пути, близок отдых.

Так было в начале пути. Потом откуда-то пришла тревога… Отец оглядывался на телушку — все в порядке. Смотрит на тучи — тоже хорошо. Даже отлично! Голубых просветов все больше и больше, до дому, знать, дойдут сухими. А глаза помимо воли все чаще и чаще косят в сторону сына. И с каждым их поворотом тревога растет. Отец пытается бороться с ней: что случилось? Ничего не случилось: сын живой, идет рядом, домой. Безропотно месит босыми ногами непролазную грязь. На хозяйские обиды тоже не жалуется, а их, чай, много было за полгода кабалы, отец по себе знает. Не ноет, не стонет. Но… и не радуется. Не расспрашивает о доме, молчит… Угрюмо идет мальчик рядом с отцом и тяжело и непонятно для себя переживает обиду от хозяина.

Не дал онучей. Обманул. А как Савка старался, как мечтал о них в холодные осенние дни: вот тепло будет в них в школу ходить, на санках кататься. Эх!

Медленно тянутся километры трудного пути. Сын односложно и нехотя, как-то по-чужому, по-новому отвечает на вопросы отца. Один раз только вспыхнул, когда отец непочтением к хозяину попрекнул, и ответил горячо, с криком: знать, отцовские слова задели за живое, больное…

И опять смолк. Шагает мальчик, безразлично глядя по сторонам. Нет больше маленького Савки, что пел и козликал по весенней дороге. Идет вместо него маленький, изведавший горечь жизни старичок и думает какую-то тяжелую думу. Потому и молчит, что думает.

И, как только понял это отец, так сыновья дума мгновенно завладела и его головой. Понятна она была отцу без слов. И была она так велика и так черна, что вытеснила из головы все его прежние думы; затмила, загасила всех светлых зайчиков. Замолк и отец.