Так и шли полпути до дому молчком. Только телушка время от времени мычала: тосковала по теплому хлеву.
Переступили порог родной хаты. Бабка молча взглянула на одичалого грязного внука, на его ноги и голову и молчком же полезла в печку за кипятком. И, когда на голову Савки, наскоро остриженную, полилась горячая вода, отмывая струпья расчесов и обдавая кишевших вшей, — тут Савка понял: какая умная у него бабка! Она все знала наперед! Знала, каков придет Савка!
— Погорячей, бабушка! — приговаривал Савка, блаженствуя.
И ему казалось, что вши действительно от кипятка лопались, и, вспоминая все зло, от них перенесенное, он торжествовал победу.
Долго мыла Савку бабушка, горячо мыла. Парила!
Долго наслаждался Савка. Потом одела его бабка в отцовское — своего-то было только что на плечах, накормила кое-чем и отправила на печь. «Такое бы счастье — да на всю жизнь», — только успел подумать Савка и заснул.
Первая страница его трудовой книжки закрылась.
Ночь
Который уже час хозяйничает ночь в темной отцовской избе. Давно покорились ей ребята: спят. Неугомонную бабку и ту уложила, а с отцом никак сладить не может. Ворочается, кряхтит человек, ни усталость, ни сон его не берут. Забрала над ним власть другая сила, что ни сна, ни покоя не дает, — горькая дума.
Та, что от сына к отцу в дороге перебралась.
Таилась она в отцовой голове до ночи, а как все затихло да последняя лучина догорела — так свой голос и подала: «За что сына обидели? За что мальчишку измучили? Он ли не работал?!» И пошла, и пошла… А на ее голос и старые отцовские обиды откликнулись, каждая со своей жалобой, и заклубились от них в голове горькие мысли о нужде, о темноте, о несправедливости — темные, смутные, как черный туман. Все больше и больше их с каждым бессонным часом, все труднее разобраться в их толчее бедной голове, не привыкшей к размышлениям. Но вот под утро вспыхнула в ней слабая искорка, разгорелась. Черные мысли, не выдержав света, отступили. Наконец отец сел и тихо окликнул бабку: